КУРСОВАЯ

Коллективизация.Ошибки и достижения


ВУЗ - Государственный Пензенский педагогический университет
Объем работы - 40 страниц формата A4
Год защиты - 2017

Оформите предварительный заказ, чтобы узнать стоимость работы.


СОДЕРЖАНИЕ:

Содержание

Введение 3
1. Кризис 1928-1929 гг. Конец НЭПа 5
2. «Революция сверху» в советской деревне 10
2.1. Деревня накануне «великого перелома» 10
2.2. Новый курс социально-экономической политики Советской власти 16
3. «Великий перелом» (1929-1933) 24
3.1. Коллективизация 24
3.2. Раскулачивание как составная часть коллективизации и метод ее ускорения 29
3.3. Завершение «революции сверху». Ее итоги и последствия 33
Заключение 38
Список использованной литературы 41

Введение

С каждым годом углубляющийся после 1925 года кризис хлебозаготовок подводил страну к общехозяйственному кризису. Силами экономистов был проведен обстоятельный анализ причин кризиса. Он свидетельствовал, что аграрный сектор не выдерживает той нагрузки, которую возлагала на него экономическая политика государства. Требовалась серьезная корректировка взаимоотношений между городом и деревней. Выход из социально-экономического и политического кризиса партия нашла в силовом давлении на крестьянство.
Причины коллективизации подробно проанализированы в современной историографии. Планы заготовок предшествующих лет не выполнялись. Репрессии во время заготовительных кампаний влекли уменьшение посевных площадей и истребление скота. Несмотря на сокращение сельскохозяйственного производства, план заготовок на 1929/30 г. был увеличен – индустрии нужно было сырье и машины, рабочим – продовольствие.
Перспектива вновь преодолевать сопротивление крестьян с тем, чтобы в итоге прийти к новому сокращению сельскохозяйственного производства, не устраивала сталинское руководство.
Начав коллективизацию, Политбюро стремилось к тому, чтобы крестьяне, оставаясь производителями продукции, перестали быть ее собственниками. Новые собственники – колхозы – полностью зависимые от государства, должны были исправно сдавать продукцию в государственные закрома в соответствии с планом и по ценам, которые диктовало государство. Только то, что оставалось после выполнения планов заготовок, создание семенных и резервных фондов, распределялось между колхозниками.
Три процесса разворачивались в деревне осенью-зимой 1929/30г.: конфискация продукции в ходе заготовок; насильственное обобществление земли, скота и инвентаря, которые передавались в распоряжение создаваемых колхозов; репрессии против кулаков и середнячества.
Этот курс был закреплен решениями Пленума ЦК партии, состоявшегося в ноябре 1928 г. Сталин определил колхозно-совхозное строительство как важнейшее направление аграрной политики.
В связи со всем вышесказанным, я считаю тему коллективизации не только интересной для исследования, но и актуальной.
Актуальность выбранной темы обусловлена возрастанием роли сельского хозяйства в обеспечении продовольственной безопасности и независимости России.
Цель данной работы – проанализировать ошибки и достижения коллективизации.
При выполнении работы были поставлены следующие задачи:
– Изучить работы отечественных и зарубежных авторов, посвященные коллективизации.
– Рассмотреть причины коллективизации, которые достаточно подробно проанализированы в современной историографии.
– Провести анализ ошибок и достижений коллективизации.
При выполнении работы среди прочих источников (монографий и учебных пособий) особый интерес вызвал у меня ряд статей по исследованию коллективизации. Это: «Второе крепостное право» К. Александрова; «Коллективизация и единоличник (1933-первая половина 1935 г.), «Крестьянство и власть в СССР после «революции сверху», «Революция сверху»: завершение и трагические последствия» И.Е. Зеленина; «Политическая дискриминация крестьянства в нэповской России» Д.В. Ковалева; «Российские крестьяне и советская власть. Исследование коллективизации» М. Левина и др.

1. Кризис 1928-1929 гг. Конец НЭПа

«На X съезде РКП(б) в марте 1921 В. И. Ленин предложил новую экономическую политику. Это была антикризисная программа, сущность которой состояла в воссоздании многоукладной экономики и использовании организационно-технического опыта капиталистов при сохранении “командных высот” в руках большевистского правительства. Под ними понимались политические и экономические рычаги воздействия: полновластие РКП(б), государственный сектор в промышленности, централизованная финансовая система и монополия внешней торговли» .
Главная политическая цель нэпа – снять социальную напряженность, укрепить социальную базу советской власти в форме союза рабочих и крестьян. Экономическая цель – предотвратить дальнейшее усугубление разрухи, выйти из кризиса и восстановить хозяйство Социальная цель – обеспечить благоприятные условия для построения социалистического общества, не дожидаясь мировой революции. Кроме того, нэп был нацелен на восстановление нормальных внешнеполитических и внешнеэкономических связей, на преодоление международной изоляции. Достижение этих целей привело к постепенному свертыванию нэпа во второй половине 20-х годов.
«Переход к нэпу законодательно был оформлен декретами ВЦИК и Совнаркома, решениями IX Всероссийского съезда Советов в декабре 1921 г. Нэп включал комплекс экономических и социально-политических мероприятий. Они означали «отступление» от принципов «военного коммунизма» – возрождение частного предпринимательства, введение свободы внутренней торговли и удовлетворение некоторых требований крестьянства» .
Введение нэпа началось с сельского хозяйства путем замены продразверстки на продовольственный налог (продналог). Он устанавливался до посевной кампании, не мог изменяться в течение года и был в 2 раза меньше разверстки. После выполнения государственных поставок разрешалась свободная торговля продуктами своего хозяйства. Допускались аренда земли и наем рабочей силы. Прекратилось насильственное насаждение коммун, что позволило укрепиться в деревне частному, мелкотоварному сектору.
«Крестьяне-единоличники давали 98,5% сельскохозяйственной продукции. Новая экономическая политика на селе была направлена на стимулирование сельскохозяйственного производства. В результате к 1925 г. на восстановленных посевных площадях валовой сбор зерна на 20,7% превысил среднегодовой уровень предвоенной России. Улучшилось снабжение промышленности сельскохозяйственным сырьем» .
В производстве и торговле частным лицам разрешалось открывать мелкие и брать в аренду средние предприятия. Был отменен декрет о всеобщей национализации. Крупному отечественному и иностранному капиталу предоставлялись концессии, право создания акционерных и совместных с государством предприятий. Так возник новый для экономики России государственно-капиталистический сектор. Отменялась строгая централизация в снабжении предприятий сырьем и распределении готовой продукции. Деятельность государственных предприятий нацеливалась на большую самостоятельность, самоокупаемость и хозрасчет.
Вместо отраслевой системы управления промышленностью вводилась территориально-отраслевая. После реорганизации ВСНХ руководство осуществлялось его главками через местные советы народного хозяйства (совнархозы) и отраслевые хозяйственные тресты.
В результате новой экономической политики в 1926 г. по основным видам промышленной продукции был достигнут довоенный уровень. Легкая промышленность развивалась быстрее, чем тяжелая, требовавшая значительных капиталовложений. Условия жизни городского и сельского населения улучшились. Началась отмена карточной системы распределения продуктов питания. Таким образом, одни из задач нэпа – преодоление разрухи – была решена.
Нэп вызвал некоторые изменения в социальной политике. В 1922 г. был принят новый Кодекс законов о труде, отменявший всеобщую трудовую повинность и вводивший свободный наем рабочей силы. Прекратились трудовые мобилизации. Для стимулирования материальной заинтересованности рабочих в повышении производительности труда была проведена реформа системы оплаты. Вместо натурального вознаграждения вводилась денежная система, основанная на тарифной сетке. Однако социальная политика имела ярко выраженную классовую направленность.
При выборах депутатов в органы власти преимущество по-прежнему имели рабочие. Часть населения, как и раньше, была лишена избирательных прав («лишенцы»). В системе налогообложения основная тяжесть приходилась на частных предпринимателей в городе и кулаков – в деревне. Бедняки от уплаты налогов освобождались, середняки платили половину.
Новые веяния во внутренней политике не изменили методы политического руководства страной. Государственные вопросы по-прежнему решал партийный аппарат. Однако социально-политический кризис 1920-1921 гг. и введение нэпа не прошли бесследно для большевиков. Среди них начались дискуссии о роли и месте профсоюзов в государстве, о сущности и политическом значении нэпа. Появились фракции со своими платформами, противостоявшими позиции В. И. Ленина. Одни настаивали на демократизации системы управления, предоставлении профсоюзам широких хозяйственных прав («рабочая оппозиция»). Другие предлагали еще больше централизовать управление и фактически ликвидировать профсоюзы (Л. Д. Троцкий).
Многие коммунисты вышли из РКП(б), считая, что введение нэпа означает реставрацию капитализма и измену социалистическим принципам. Правящей партии грозил раскол, что было, с точки зрения В. И. Ленина, совершенно недопустимо. На X съезде РКП(б) были приняты резолюции, осуждающие «антимарксистские» взгляды «рабочей оппозиции», запрещающие создание фракций и групп. После съезда была проведена проверка идейной устойчивости членов партии («чистка»), на четверть сократившая ее численность. Все это позволило укрепить единомыслие в партии и ее единство как важнейшего звена в системе управления государством.
Вторым звеном в политической системе советской власти продолжал оставаться аппарат насилия – ВЧК, переименованная в 1922 г. в Главное политическое управление. ГПУ следило за настроением всех слоев общества, выявляло инакомыслящих, отправляло их в тюрьмы и концлагеря. Особое внимание уделялось политическим противникам большевистского режима.
«В 1922 г. ГПУ обвинило 47 арестованных ранее руководителей эсеровской партии is контрреволюционной деятельности. Состоялся первый крупный политический процесс при советской власти. Трибунал ВЦИК приговорил 12 обвиняемых к смертной казни, остальных – к различным срокам тюремного заключения. Осенью 1922 г. из России было выслано 160 ученых и деятелей культуры, не разделявших большевистскую доктрину («философский пароход»). С идейным противостоянием было покончено» .
Насаждая большевистскую идеологию в обществе, Советское правительство нанесло удар по Русской православной церкви и поставило ее под свой контроль, несмотря на декрет об отделении церкви от государства. В 1922 г. под предлогом сбора средств для борьбы с голодом была конфискована значительная часть церковных ценностей. Усиливалась антирелигиозная пропаганда, разрушались храмы и соборы. Начались преследования священников.
Таким образом, укрепление единства партии, разгром политических и идейных противников позволили упрочить однопартийную политическую систему, в которой так называемая «диктатура пролетариата в союзе с крестьянством» на деле означала диктатуру ЦК РКП(б). Эта политическая система с небольшими изменениями продолжала существовать все годы советской власти.
«НЭП обеспечил стабилизацию и восстановление хозяйства. Однако после его введения первые успехи сменились новыми трудностями. Их возникновение объяснялось тремя причинами: дисбалансом промышленности и сельского хозяйства; целенаправленно классовой ориентацией внутренней политики правительства; усилением противоречий между многообразием социальных интересов разных слоев общества и авторитаризмом большевистского руководства» .

2. «Революция сверху» в советской деревне

2.1. Деревня накануне «великого перелома»

Новая экономическая политика, хотя и проводилась в жизнь большевиками весьма непоследовательно, позволила российскому крестьянству в сравнительно сжатые сроки восстановить подорванные двумя войнами (первой мировой и особенно гражданской), а также революционными потрясениями 1917 г. производительные силы отечественной деревни.
Восстановительный процесс в аграрной сфере в годы нэпа шел безостановочно, но крайне неравномерно: стартовый и очередные рывки 1924/25 и 1925/26 хозяйственных годов (тогда они охватывали время с октября одного года по сентябрь следующего) сменялись периодами замедленного роста, приходящимися на третий и последний годы нэпа. Это было связано с кризисом сбыта 1923 г. и резким перераспределением национального дохода в интересах индустриализации страны на основе решений XIV съезда РКП(б).
Для того, чтобы вплотную подойти к уровню сельскохозяйственного производства довоенного времени, стране потребовалось примерно пять лет, что свидетельствует – российское крестьянство успешно использовало скромные возможности нэпа. «Пусть неравноправное, но все же сотрудничество государства и частного хозяйства», по выражению Б. Бруцкуса, лежащее в основе этой политики, состоялось. Крестьянство (почти как барон Мюнхгаузен) вытащило себя из болота за волосы, попутно вытянув из трясины глубочайшего кризиса и все народное хозяйство. Оно платило полновесными продуктами питания и сырьем для отечественной промышленности за обесцененные бумажные деньги, приняв на себя основную тяжесть финансовой реформы 1924 г.» .
Крестьянское хозяйство в который раз доказало способность наращивать трудовые усилия, максимально сокращая собственные потребности для воссоздания элементарных основ экономического быта страны. Теперь не половина бремени госбюджета, как в дореволюционное время, а три четверти его легло на плечи мужика.
Хотя темпы подъема сельского хозяйства в 1922-1925 гг. и выглядели в целом впечатляющими, было бы глубоко ошибочным представлять российскую деревню этого времени как некую «крестьянскую страну Муравию», «крестьянскую Атлантиду», где царили всеобщее равенство, благоденствие, трудовое сотрудничество и где лишь отпетый лодырь и горький пьяница нарушали «мирское » единение и согласие. А именно такой пытались изобразить жизнь советской деревни двадцатых годов некоторые историки и публицисты, писавшие о нэпе 7-10 лет тому назад.
Чтобы оттенить противоречивость социально–экономических процессов, происходивших в отечественной деревне в интересующее нас время, сопоставим его с развитием крестьянской экономики в предреволюционное десятилетие. Общим для потребительского рынка являлось преобладание натурально-потребительского типа крестьянских хозяйств и сильное воздействие на них государства, но принципиально различались условия, в которых эти хозяйства действовали.
В предреволюционное время сельское хозяйство развивалось в обстановке смешанной и по-настоящему многоукладной рыночной капиталистической экономики, когда его производство росло большими темпами, чем численность не только деревенского, но и всего населения России. В двадцатые же годы крестьянскому хозяйству приходилось существовать в рамках переходной административно-рыночной, планово–товарной системы – формально тоже многоукладной, а фактически двухсекторной экономики, при которой сельскохозяйственное производство не поднялось до прежнего уровня, а темпы его роста отставали от темпов роста как деревенского, так и всего населения страны.
Различия эти определялись тем, что новые условия существования оказались для крестьянского хозяйства сопряженными с большими потерями, нежели обретениями. «Средняя прибавка в результате передачи крестьянам частновладельческой земли равнялась, по расчетам Н. Кондратьева, 0,5 дес. на хозяйство и не могла восполнить падение обеспеченности его капиталами, которые в 1925/26 г. составили 83 % от уровня 1913 г., а по стоимости рабочего скота 66 %. В связи с тем, что население в стране росло быстрее, нежели валовые сборы зерна, производство зерна в 1928/29 г. на душу населения сократилось с 584 кг в довоенное время до 484,4 кг» .
Но особенно остро ощущалось падение товарности сельского хозяйства. До войны половина зерна собиралась в помещичьих и кулацких хозяйствах, которые давали 71 % товарного, в том числе экспортного зерна. «Осереднячивание деревни, происходившее в пореволюционную пору, способствовало тому, что вместо 16 млн. довоенных крестьянских хозяйств в 1923 г. насчитывалось 25–26 млн. хозяйств. Прежде они (без кулаков и помещиков) производили 50 % всего зерна, а потребляли 60 %, а теперь (без кулаков) соответственно 85 и 70 %. В 1927/28 г. государство заготовило 630 млн. пуд. зерна против довоенных 1300,6 млн. Но если количества зерна в распоряжении государства теперь было меньше почти вдвое, то экспорт его пришлось сократить в 20 раз. «Съедая большую часть своего урожая хлеба, ...крестьяне, сами того не понимая, затягивали петлю на шее режима и затягивали все туже, так как ситуация развивалась от плохой к еще худшей», – так справедливо оценивает это явление, оборачивающееся настоящим бедствием для экономики страны, М. Левин в своей книге «Российские крестьяне и Советская власть. Исследование коллективизации», опубликованной на французском и английском языках» .
Натурализация крестьянского хозяйства являлась глубинной основой хлебозаготовительных кризисов, постоянно угрожавших в ту пору стране. Хлебозаготовительные трудности усугублялись низкими сельскохозяйственными, особенно хлебными, ценами.
Значительные потери нес крестьянин и в связи с ухудшением качества приобретаемых в обмен на хлеб и другие сельскохозяйственные продукты товаров, исчезновением импорта и постоянным товарным голодом в деревне, которая, по авторитетному мнению А. Челинцева, недополучала более 70 % промтоваров.
Такова была плата российского крестьянства за сравнительно успешное решение страной задач восстановительного периода на путях новой экономической политики.
Новые несравненно более масштабные задачи преодоления хозяйственной отсталости и обеспечения экономической независимости страны потребовали от отечественной деревни небывалых жертв и лишений. Такой оборот событий не был неожиданным. В общих чертах еще в 1924 г. его предвидел Е. Преображенский, который понимал, что самая сложная проблема возникает в конце восстановительного периода, в связи с решением вопроса о накоплениях, их источниках.
Не строя никаких иллюзий относительно эффективности государственного сектора, а также возможности и целесообразности притока иностранного капитала (а именно, на последний делали тогда ставку многие: и большевики Л. Красин, М. Литвинов, и их единомышленники из плеяды выдающихся русских экономистов Н. Кондратьев и А. Чаянов), Преображенский рассчитывал главным образом на перекачку средств из «несоциалистического» сектора, представленного крестьянским хозяйством, на эксплуатацию внутренних колоний, на изъятие максимума средств из деревни.
Забегая вперед, следует отметить, что уже в год «великого перелома» стало ясно, что на путях отказа от нэпа гораздо легче и проще решить проблему накопления. «В статье «Год великого перелома» И. Сталин торжествующе приводил данные о росте капитальных вложений в крупную промышленность с 1,6 млрд. руб. в 1928 г. до 3,4 млрд. в 1929 г., т.е. в два с лишним раза. Даже с учетом значительного скрытого роста цен результат казался поразительным. Секрет же этого достижения был прост: его во многом обеспечило преимущественно внеэкономическое, по существу, бесплатное изъятие хлеба и других продуктов у крестьян, а также увеличение в 1,5 раза за год вывоза древесины за счет использования на лесозаготовках дарового труда репрессированных и бежавших от непосильных поборов крестьян» .
В нэповскую пору насильственные меры изъятия продовольствия у крестьян стали широко применяться впервые в условиях хлебозаготовительного кризиса зимы 1927/28 г. Формально объектом таких мер объявлялись кулаки, задерживающие в целях повышения цен на хлеб продажу его государству. Была дана директива привлекать их к судебной ответственности по статье 107 Уголовного кодекса РСФСР, предусматривающей лишение свободы до 3-х лет с конфискацией всего или части имущества. Как во времена пресловутого «военного коммунизма», чтобы заинтересовать бедноту в борьбе с держателями больших излишков, рекомендовалось 25 % конфискованного хлеба распределять среди нее по низким государственным ценам или в порядке долгосрочного кредита.
Позиции кулаков подрывались также усилением налогового обложения, изъятием земельных излишков, принудительным выкупом тракторов, сложных машин и другими мерами.
Под влиянием такой политики в кулацких хозяйствах начались свертывание производства, распродажа скота и инвентаря, особенно машин, в их семьях усилилось стремление к переселению в города и другие районы.
Однако применение чрезвычайных мер не ограничивалось только хозяйствами кулаков и зажиточных крестьян, оно все сильнее ударяло по среднему крестьянству, а порой и беднякам. Под давлением непосильных заданий по хлебозаготовкам и нажимом специально командированных в зерновые районы секретарей и членов ЦК ВКП(б) – И. Сталина, В. Молотова, А. Микояна и других местные партийные и государственные органы становились на путь повальных обысков и арестов, у крестьян часто изымали не только запасы, но семенное зерно и даже предметы домашнего скарба.
Все это позволяет рассматривать хлебозаготовительную чрезвычайщину 1928 г. и, особенно 1929 г. как прелюдию к развертыванию сплошной коллективизации и массового раскулачивания, а также как своеобразную разведку «боем», которую большевистский режим провел прежде, чем решиться на генеральное сражение в борьбе за «новую деревню». Наблюдательные современники-очевидцы тогда же подметили тесную взаимосвязь между названными «ударными» хозяйственно–политическими кампаниями в деревне.
Особенностью кампании по коллективизации было то, «что она являлась прямым продолжением кампании по хлебозаготовкам, – подчеркивал в своей рукописи «Сибирь накануне сева» Г. Ушаков (ученик и последователь А. Чаянова), наблюдавший за тем, как начиналась и шла «революция сверху» в западносибирской и уральской деревне. Почему-то это обстоятельство в должной мере не учитывают.
Люди, посланные в районы на хлебозаготовки, механически переключались на ударную работу по коллективизации. Вместе с людьми механически переключались на новую работу и методы хлебозаготовительной кампании. Таким образом, вздваивались ошибки и перегибы уже имеющиеся и создавалась почва для новых». Генетическое родство и того и другого явлений, приписанных их «крестным отцом» исключительно провинциальным головотяпам, схвачено здесь абсолютно верно.
К этому следует добавить, – разведка боем, проводимая в течение двух лет кряду, позволила Сталину и его окружению, во-первых, убедиться в том, что деревня, в которой политика классового подхода углубила социально-политическое размежевание, уже не способна так же дружно, как это имело место в конце 1920 – начале 1921 г., противостоять радикальной ломке традиционных основ ее хозяйственной жизни и быта, а, во-вторых, проверить готовность своих сил – партийно–государственного аппарата, ОГПУ, Красной Армии и молодой советской общественности, погасить разрозненные вспышки крестьянского недовольства действиями власти и ее отдельных агентов. В то же время И. Сталину удалось успешно завершить борьбу с прежними политическими противниками в рядах партии – Л. Троцким, Л. Каменевым, Г. Зиновьевым и их сторонниками, а затем успеть выявить и новых в лице так называемого правого уклона, создав определенные предпосылки для их последующего идейно-организационного разгрома.

2.2. Новый курс социально-экономической политики Советской власти

Новый курс социально-экономической политики Советской власти – так несколько позже охарактеризовал действия большевистского правительства, связанные с осуществлением индустриализации страны и постепенным отходом на этой основе от принципов нэпа, выдающийся отечественный экономист Н. Кондратьев. Данный курс выражался, с одной стороны, в том, что были определены форсированные темпы развития промышленности, а, с другой, в том, что саморазвитие индустрии происходило непропорционально, с обеспечением явных приоритетов производству средств производства в ущерб производства средств потребления. В поисках средств на необходимые капиталовложения государство встало на путь перераспределения национального дохода страны посредством перекачки значительной его части из деревни в город, из сельского хозяйства в промышленность.
Однако мелкое крестьянское хозяйство, на котором базировался аграрный сектор российской экономики, ограничивало возможности такой перекачки. Это обстоятельство, а также задачи создания социально–однородного и политически монолитного общества, предопределили объективную необходимость столь же ускоренного обобществления крестьянского сельского хозяйства страны. Того же требовали и интересы укрепления обороноспособности страны, особенно если учесть реально растущую угрозу войны.
Эти соображения были отражены в докладе сектора обороны Госплана СССР Совету труда и обороны страны, посвященном вопросам учета интересов обороны в первом пятилетнем плане. Намечаемое планом существенное увеличение доли обобществленных крестьянских хозяйств было признано в этом документе социально–экономическим мероприятием, которое всецело отвечало интересам обороны страны. «Не приходится сомневаться, – подчеркивалось в докладе, – что в условиях войны, когда особенно важно сохранение возможностей регулирования, обобществленный сектор будет иметь исключительное значение. Столь же важно наличие крупных производственных единиц, легче поддающихся плановому воздействию, чем многочисленная масса мелких, распыленных крестьянских хозяйств».
Курс на осуществление перехода распыленных крестьянских хозяйств на рельсы крупного производства наметил XV съезд ВКП(б), состоявшийся в декабре 1927 г. Одновременно он выдвинул задачу «развивать дальше наступление на кулачество», принять «ряд новых мер, ограничивающих развитие капитализма в деревне и ведущих крестьянское хозяйство по направлению к социализму».
Политика наступления на кулачество выразилась в произвольном применении усиленного индивидуального обложения зажиточного крестьянства сельскохозяйственным налогом, а затем и системы твердых заданий по хлебозаготовкам (при невыполнении эти задания увеличивались в несколько раз), принудительном выкупе тракторов и сложных машин, изъятии земельных излишков, резком сокращении, а вскоре и прекращении кредитования и снабжения этого слоя деревни средствами производства.
Печальную память оставила по себе эта политика в отечественной деревне главным образом потому, что в накаленной обстановке тех лет ярлык кулака – «буржуя» нередко наклеивался на состоятельного, крепкого, пусть и «прижимистого» хозяина–труженика, способного при нормальных условиях накормить не только себя, но и всю страну.
Во многом произвольное нагнетание борьбы с кулачеством резко возросло с выходом в свет летом 1929 г. постановления «О нецелесообразности приема кулака в состав колхозов и необходимости систематической работы по очистке колхозов от кулацких элементов, пытающихся разлагать колхозы изнутри».
Этим решением и без того уже подвергнутые экономическому и политическому остракизму многие зажиточные семьи были поставлены буквально в безвыходное положение, лишались будущего. При активной поддержке сельчан вроде Игнашки Сопронова, чей собирательный образ талантливо воссоздал на страницах романа «Кануны» Василий Белов, была развязана кампания чистки колхозов от кулаков, причем само вступление последних в колхозы рассматривалось как уголовное деяние, а созданные с их участием колхозы квалифицировались как лжеколхозы.
В сентябре 1929 г. ВЦИК и СНК РСФСР дополнили Уголовный кодекс республики статьями, в которых уголовно наказуемыми деяниями объявлялись как образование таких колхозов, так и содействие в их организации и деятельности. А Колхозцентр вскоре определил признаки лжеколхозов, среди которых оказались и такие, как распределение доходов не только по труду, но и по внесенному имуществу, что было присуще первичным формам коллективных хозяйств, поскольку они отражали интересы средних слоев крестьянства.
Но сколь бы ни была значима политика наступления на кулачество, все же основной вектор нового партийно-государственного курса в деревне, как показали дальнейшие события, отражали те решения XV съезда ВКП(б), в которых говорилось о переводе мелкого крестьянского хозяйства на рельсы крупного производства.
«На их основе весной 1928 г. Наркомзем и Колхозцентр РСФСР составили проект пятилетнего плана коллективизации крестьянских хозяйств, согласно которому к концу пятилетки, т.е. к 1933 г., предусматривалось вовлечь в колхозы 1,1 млн. хозяйств (4 % от их общего количества в республике). Летом того же года Союз союзов сельскохозяйственной кооперации эту цифру увеличил до 3 млн. хозяйств (12 %). А в утвержденном весной 1929 г. пятилетнем плане намечалось коллективизировать уже 4–4,5 млн. хозяйств, т.е. 16–18 % их общего числа» .
Как можно объяснить тот факт, что в течение года цифры плана менялись несколько раз, а их окончательный вариант в четыре раза превышал первоначальный?
Во-первых, это связано с тем, что темпы колхозного движения практически оказались более быстрыми, чем вначале предполагалось: к июню 1929 г. в колхозах насчитывалось уже более миллиона крестьянских хозяйств или примерно столько, сколько первоначально планировалось на конец пятилетки.
Во-вторых, руководители партии и государства надеялись ускоренным строительством колхозов и совхозов форсировать решение хлебной проблемы, которая особенно обострилась в 1928-1929 гг.
«Со второй половины 1929 г. масштабы и темпы колхозного строительства заметно возросли. Если к лету 1929 г. в колхозах значился примерно 1 млн. крестьянских хозяйств, то к октябрю того же года – 1,9 млн.; уровень же коллективизации поднялся с 3,9 до 7,6 %. Особенно быстро росло число колхозов и крестьянских хозяйств в них в основных зерновых районах – Северном Кавказе, Нижне – и Средне-Волжском краях. Здесь число колхозников за 4 месяца 1929 г. (июнь–сентябрь) увеличилось в 2-3 раза» .
В осенние месяцы 1929 г. при краевых, областных и окружных комитетах партии создаются комиссии содействия коллективизации. Деятельность партийно–государственных и хозяйственных организаций и учреждений деревни, политическая работа в массах все в большей мере подчинялись задаче строительства колхозов. С каждым днем усиливалась пропаганда этого дела в печати.
Вслед за Средне-Волжским краем районы сплошной коллективизации стали появляться и в других краях и областях. На Северном Кавказе приступили к сплошной коллективизации почти одновременно семь районов, на Нижней Волге – пять, в Центрально–Черноземной области – тоже пять, в Уральской области – три. Постепенно аналогичное движение распространяется и на отдельные районы потребляющей полосы. Всего в августе 1929 г. на территории РСФСР насчитывалось 24 района, где проводилась сплошная коллективизация. В некоторых из них в колхозах значилось до 50 % крестьянских дворов, но в большинстве охват колхозами не превышал 15-20 % дворов.
Тогда же на Нижней Волге возник ставший символическим для всей так называемой «революции сверху» почин осуществить сплошную коллективизацию в масштабе целого округа – Хоперского. В конце августа 1929 г. окружной комитет партии решил завершить сплошную коллективизацию в течение пятилетки. Ровно через неделю Колхозцентр республики, рассмотрев представленные Хоперским округом материалы о темпах и условиях развития коллективного движения, счел необходимым «проведение сплошной коллективизации всего округа (осуществить) в течение текущей пятилетки».
Спустя два дня правление этого органа создало комиссию для разработки конкретного плана коллективизации, которую возглавил инструктор Колхозцентра Баранов. Почин партаппаратчиков Хопра одобрило бюро Нижне-Волжского крайкома ВКП(б), а Совнарком РСФСР объявил округ опытно–показательным по коллективизации. С 15 сентября в округе проходил месячник по коллективизации. Как и водится, в этот «маяк» было направлено около 400 работников партийных, советских, профсоюзных и кооперативных органов в качестве «толкачей» (так их окрестит позже народная молва).
Итогом их усилий было то, что уже к октябрю 27 тыс. дворов (в большинстве своем бедняцко-батрацких) значились в колхозах.
Подобные «успехи» были достигнуты в основном методами администрирования и насилия. Это вынужден был признать Баранов в письме, оглашенном на ноябрьском 1929 г. Пленуме ЦК ВКП(б): «Местными органами проводится система ударности и кампанейства, – подчеркивалось в названном документе. – Вся работа по организации проходила под лозунгом: Кто больше». На местах директивы округа иногда преломлялись в лозунг: «Кто не идет в колхоз, тот враг Советской власти. Широкой массовой работы не проводилось... Имели место случаи широкого обещания тракторов и кредитов: «Все дадут – идите в колхоз»... Совокупность этих причин дает формально пока 60 %, а может быть, пока пишу письмо, и 70 % коллективизации. Качественную сторону колхозов мы не изучили...Таким образом, получается сильнейший разрыв между количественным ростом и качественной организацией крупных производств. Если сейчас же не принять мер к укреплению колхозов, дело может себя скомпрометировать. Колхозы начнут разваливаться» .
Таким образом, Хоперский полигон сплошной коллективизации воочию продемонстрировал основные недуги деревенской «революции сверху», которые после распространения во всесоюзном масштабе получат из уст Сталина наименование «перегибов» генеральной линии, отнесенных им исключительно в пассив потерявших голову местных партийных, советских и иных активистов.
Хоперский эксперимент для той поры не являлся чем-то из ряда вон выходящим. Аналогичные тенденции, может быть только в менее концентрированном виде, наблюдались и у «первопроходцев» массовой коллективизации в других, прежде всего, зерновых регионах страны. Северо-Кавказский крайком ВКП(б) еще 19 июня 1929 г. одобрил предложение Северо-Осетинского облисполкома о вовлечении в колхозы к 1931–1932 гг. всех крестьянских хозяйств.
«К 10 октября в колхозах области числилось уже более трети хозяйств. Среднеповолжский облисполком констатировал, что вместо намеченных планом 5,5 % к 1 октября уровень коллективизации в области месяцем раньше достиг 7,5 %. На Украине к октябре в колхозах было 10,4 % дворов против 5,6 % в июне. А в степной части эти показатели были в 1,5 раза выше. Несомненно, здесь, как и в Хоперском округе, колхозы зачастую создавались административным путем. «У нас на Украине... были истории, – говорил об этом времени секретарь ЦК КП(б)У Косиор, – когда организовывали совхозы, а крестьяне под трактор ложились и не давали пахать землю..., когда переходили в коллектив целые села, а потом они быстро разваливались, и нас выгоняли оттуда с барабанным боем.
Мы имели сплошную коллективизацию на территории десятков сел, а потом оказывалось, что все это дутое, искусственно созданное, и население в этом не участвует и ничего не знает» .
Эти и другие факты некоторые исследователи (Н. Ивницкий, И. Зеленин и др.) стали характеризовать как гонку коллективизации, которая уже осенью 1929 г. охватила вместе с зерновыми потребляющие и национальные районы, гонку, подстегиваемую стремлением Сталина и его ближайшего окружения ускоренными темпами решить не только задачу обобществления крестьянского хозяйства, но и остро стоявшую зерновую проблему.
«Тут не все так просто. Во-первых, гонка коллективизации развернулась несколько позже, а, во-вторых, ее начальная география названными историками излишне расширена. Наконец, нет подтверждений столь раннему подстегиванию Сталиным и его сторонниками процесса коллективизации. К последнему замечанию добавим, что надлежащих мер по пресечению произвола и насилия в колхозном строительстве ни ЦК, ни правительство до весны 1930 г. не предпринимали. Более того, и позже борьба с левацкими перехлестами велась явно непоследовательно» .

3. «Великий перелом» (1929-1933)

3.1. Коллективизация

«В докладе Молотова на ноябрьском (1929 г.) пленуме ЦК отмечалось: «Вопрос о темпах коллективизации в плане не встает... Остается ноябрь, декабрь, январь, февраль, март – четыре с половиной месяца, в течение которых, если господа империалисты на нас не нападут, мы должны совершить решительный прорыв в области экономики и коллективизации». Решения пленума, в которых прозвучало заявление о том, что «дело построения социализма в стране пролетарской диктатуры может быть проведено в исторически минимальные сроки», не встретили никакой критики со стороны «правых», признавших свою безоговорочную капитуляцию» .
После завершения пленума специальная комиссия, возглавляемая новым наркомом земледелия А.Яковлевым, разработала график коллективизации, утвержденный 5 января 1930 г. после неоднократных пересмотров и сокращений плановых сроков. На сокращении сроков настаивало Политбюро. В соответствии с этим графиком Северный Кавказ, Нижнее и Среднее Поволжье подлежали «сплошной коллективизации» уже к осени 1930 г. (самое позднее к весне 1931 г.), а другие зерновые районы должны были быть полностью коллективизированы на год позже. Преобладающей формой коллективного ведения хозяйства признавалась артель, как более передовая по сравнению с товариществом по обработке земли. Земля, скот, сельхозтехника в артели обобществлялись.
Другая комиссия во главе с Молотовым занималась решением участи кулаков. 27 декабря Сталин провозгласил переход от политики ограничения эксплуататорских тенденций кулаков к ликвидации кулачества как класса. «Комиссия Молотова разделила кулаков на 3 категории: в первую (63 тыс. хозяйств) вошли кулаки, которые занимались «контрреволюционной деятельностью», во вторую (150 тыс. хозяйств) – кулаки, которые не оказывали активного сопротивления советской власти, но являлись в то же время «в высшей степени эксплуататорами и тем самым содействовали контрреволюции». Кулаки этих двух категорий подлежали аресту и выселению в отдаленные районы страны (Сибирь, Казахстан), а их имущество подлежало конфискации. Кулаки третьей категории, признанные «лояльными по отношению к советской власти», осуждались на переселение в пределах областей из мест, где должна была проводиться коллективизация, на необработанные земли» .
В целях успешного проведения коллективизации власти мобилизовали 25 тыс. рабочих (так называемых «двадцатипятитысячников») в дополнение к уже направленным ранее в деревню для проведения хлебозаготовок. Как правило, эти новые мобилизованные рекомендовались на посты председателей организуемых колхозов. Целыми бригадами их отправляли по центрам округов, где они вливались в уже существующие «штабы коллективизации», состоящие из местных партийных руководителей, милиционеров, начальников гарнизонов и ответственных работников ОПТУ.
Штабам вменялось в обязанность следить за неукоснительным выполнением графика коллективизации, установленного местным партийным комитетом: к определенному числу требовалось коллективизировать установленный процент хозяйств. Члены отрядов разъезжались по деревням, созывали общее собрание и, перемежая угрозы всякого рода посулами, применяя различные способы давления (аресты «зачинщиков», прекращение продовольственного и промтоварного снабжения), пытались склонить крестьян к вступлению в колхоз. И если только незначительная часть крестьян, поддавшись на уговоры и угрозы, записывалась в колхоз, «то коллективизированным на 100%» объявлялось все село.
Раскулачивание должно было продемонстрировать самым неподатливым непреклонность властей и бесполезность всякого сопротивления. Проводилось оно специальными комиссиями под надзором «троек», состоящих из первого секретаря партийного комитета, председателя исполнительного комитета и руководителя местного отдела ГПУ. Составлением списков кулаков первой категории занимался исключительно местный отдел ГПУ.
Списки кулаков второй и третьей категорий составлялись на местах с учетом «рекомендаций» деревенских активистов и организаций деревенской бедноты, что открывало широкую дорогу разного рода злоупотреблениям и сведению старых счетов. Кого отнести к кулакам? Кулак «второй» или «третьей» категории? Прежние критерии, над разработкой которых в предыдущие годы трудились партийные идеологи и экономисты, уже не годились. В течение предыдущего года произошло значительное обеднение кулаков из-за постоянно растущих налогов. Отсутствие внешних проявлений богатства побуждало комиссии обращаться к хранящимся в сельсоветах налоговым спискам, часто устаревшим и неточным, а также к информации ОГПУ и к доносам.
В итоге раскулачиванию подверглись десятки тысяч середняков. «В некоторых районах от 80 до 90% крестьян-середняков были осуждены как «подкулачники». Их основная вина состояла в том, что они уклонялись от коллективизации. Сопротивление на Украине, Северном Кавказе и на Дону (туда даже были введены войска) было более активным, чем в небольших деревнях Центральной России. Количество выселенных на спецпоселение в 1930–1931 гг. составило, по архивным данным, выявленным В.Н. Земсковым, 381 026 семей общей численностью 1 803 392 человека» .
Одновременно с «ликвидацией кулачества как класса» невиданными темпами разворачивалась сама коллективизация. «Каждую декаду в газетах публиковались данные о коллективизированных хозяйствах в процентах: 7,3% на 1 октября 1929 г.; 13,2% на 1 декабря; 20,1% на 1 января 1930 г.; 34,7% на 1 февраля, 50% на 20 февраля; 58,6% на 1 марта... Эти проценты, раздуваемые, местными властями из желания продемонстрировать руководящим инстанциям выполнение плана, в действительности ничего не означали» .
Большинство колхозов существовали лишь на бумаге. Результатом этих процентных побед стала полная и длительная дезорганизация сельскохозяйственного производства. Угроза коллективизации побуждала крестьян забивать скот (поголовье крупного рогатого скота уменьшилось на четверть в период между 1928-1930 гг.). Нехватка семян для весеннего сева, вызванная конфискацией зерна, предвещала катастрофические последствия.
В своей статье «Головокружение от успехов», появившейся в «Правде» 2 марта 1930 г., Сталин свалил всю вину за творившийся произвол на местные партийные и советские органы, попытавшись сохранить лицо центрального аппарата ВКП (б). Одновременно Сталин неуклюже попытался опровергнуть принудительный характер внедряемой колхозной системы, выдавая его за добровольный и ненасильственный. Главным видом коллективного хозяйствования лидер ВКП (б) объявил не коммуну, а артель, в которой у крестьян сохранялось минимальное имущество, не подлежавшее передаче в собственность колхоза: мелкие птица и скот, приусадебный участок, дом и т.п.» .
В статье, однако, абсолютно отсутствовала самокритика, а вся ответственность за допущенные ошибки возлагалась на местное руководство. Ни в коей мере не вставал вопрос о пересмотре самого принципа коллективизации. Эффект от статьи, вслед за которой 14 марта появилось постановление ЦК «О борьбе против искривления партийной линии в колхозном движении», сказался немедленно. «Пока местные партийные кадры пребывали в полном смятении, начался массовый выход крестьян из колхозов (только в марте 5 млн. человек). К 1 июля коллективизированными оставались не более 5,5 млн. крестьянских хозяйств (21% общего числа крестьян), или почти в 3 раза меньше, чем на 1 марта.
Возобновленная с новой силой к осени 1930 г. кампания хлебозаготовок способствовала росту напряженности, временно спавшей весной. Исключительно благоприятные погодные условия 1930 г. позволили собрать великолепный урожай в 83,5 млн. т (на 20% больше, чем в предыдущем году). Хлебозаготовки, осуществляемые проверенными методами, принесли государству 22 млн. т. зерна, или в два раза больше, чем удавалось получить в последние годы нэпа. Эти результаты, достигнутые на самом деле ценой огромных поборов с колхозов (доходивших до 50–60% и даже до 70% урожая в самых плодородных районах, например на Украине), могли только побудить власти к продолжению политики коллективизации» .
Итак, на крестьян снова различными способами оказывалось давление: районы, сопротивлявшиеся коллективизации, отстранялись от промтоварного снабжения; колхозам отдавались не только конфискованные кулацкие земли, но и все пастбища и леса, находившиеся в общем пользовании крестьян; наконец, прокатилась новая волна раскулачивания, охватившая на Украине 12-15% крестьянских хозяйств.
«Реакция крестьян на этот грабеж средь бела дня была ожесточенной: во время хлебозаготовок 1930-1931 гг. отделы ГПУ зарегистрировали десятки тысяч случаев поджогов колхозных построек. Несмотря на это, к 1 июля 1931 г. процент коллективизированных хозяйств вернулся к уровню 1 марта 1930 г. (57,5%)» .

3.2. Раскулачивание как составная часть коллективизации и метод ее ускорения

«В условиях, когда маховик насилия лишь начинал набирать предельные обороты, по настоянию И. Сталина выходит постановление СНК СССР, согласно которому к кулацким относили хозяйства по следующим признакам: доход в год на одного едока свыше 300 руб. (но не менее 1500 руб. на семью), занятие торговлей, сдача внаем машин, помещений, применение наемного труда; наличие мельницы, маслобойни, крупорушки, плодовой или овощной сушилки и пр.» . Уже один из этих признаков делал крестьянина кулаком. Появилась возможность подвести под раскулачивание самые различные социальные слои деревни.
30 января 1930 г. Политбюро ЦК ВКП(б) принимает подготовленное специальной комиссией под председательством В. Молотова секретное постановление «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации». Этим постановлением отменялось в районах сплошной коллективизации действие закона об аренде и применении наемного труда и предписывалось конфисковывать у кулаков этих районов средства производства, скот, хозяйственные и жилые постройки, предприятия по переработке продукции, продовольственные, фуражные и семенные запасы.
Все кулачество делилось на три категории, из которых первая, самая злостная – «контрреволюционный актив» – подлежала заключению в концлагеря (в отношении организаторов терактов, контрреволюционных выступлений и повстанческих организаций рекомендовалось не останавливаться перед применением высшей меры репрессии – расстрела).
Отнесенные ко второй категории «отдельные элементы кулацкого актива, особенно из наиболее богатых кулаков и полупомещиков» подлежали высылке в отдаленные местности страны и в пределах данного края – в отдаленные районы. В третью группу входили оставляемые в пределах района кулаки, которые подлежали расселению на новых, отводимых им за пределами колхозных хозяйств, участках.
«При этом указывалось, что количество ликвидируемых по каждой категории хозяйств должно строго дифференцироваться по районам в зависимости от фактического числа кулацких хозяйств в районе с тем, чтобы общее число ликвидируемых хозяйств по всем основным районам составляло в среднем примерно 3-5 %. И, хотя в документе оговаривалось, что настоящее указание (относительно «лимита» 3-5 %) “имеет целью сосредоточить удар по действительным кулакам и, безусловно, предупреждать распространение этих мероприятий на какую–либо часть середняцких хозяйств” – на деле, практически, оно к этому и вело» .
Думается, не случайно этот документ при определении «ограничительных контингентов» (термин этот в административный оборот введен несколько позже – в феврале того же года) – кулаков, подлежащих ликвидации, вдвое завысил их действительное число, установленное осенью 1929 г. Это наводит на мысль, что лозунг «Лучше перегнуть, чем недогнуть», которым руководствовались коллективизаторы-перегибщики на местах при раскулачивании, был не чужд и самим творцам рассматриваемого постановления.
Политбюро устанавливало и примерное количество кулаков по каждому региону, которые подлежали заключению в концлагеря и выселению в отдаленные местности. «Всего намечалось по 9 регионам страны, о которых шла речь в постановлении, отправить в концлагеря 60 тыс., а выселить 150 тыс. кулаков» . В постановлении указывалось, что члены семей заключенных в концлагеря и высылаемых могли с согласия исполкомов оставаться в прежнем районе. На практике желание членов семей репрессированных кулаков никто не спрашивал и они высылались вместе с членами семей.
Средства производства и имущество, конфискованное у кулаков, подлежали передаче в неделимые фонды колхозов в качестве вступительных взносов бедняков и батраков. Также и вклады кулаков в кооперации тоже передавались в фонд коллективизации бедноты и батрачества. Этими мерами, углубляющими раскол в крестьянской среде, власти вербовали в число активных сторонников коллективизации неимущие слои деревни.
«Развязывая этим документом кампанию массового террора по отношению к состоятельному слою деревни, его творцы наряду с основной ставкой на углубление социальных антагонизмов в крестьянстве стремились расколоть и семьи раскулаченных «противопоставлением – где это возможно – отдельных элементов молодежи остальной части кулаков» .
К сожалению, ни отечественные, ни зарубежные исследователи сталинской «революции сверху» до конца не выяснили степень результативности столь изощренно расчетливой политики большевистских верхов.
Каковы были действительные масштабы раскулачивания? «По данным ОГПУ только за два года (1930-1931) было выселено – с отправкой на спецпоселение – в Сибирь, Казахстан и на Север 381 026 семей общей численностью 1 803 392 чел. Некоторая часть кулацких семей (200-250 тыс.) «самораскулачились», т.е. ликвидировали свои хозяйства, часто просто бросая имущество, бежали в города и на промышленные стройки. Там же после многих бед и мытарств оказалась и большая часть тех 400-450 тыс. раскулаченных семей, отнесенных к третьей категории, которых первоначально предполагалось расселить отдельными поселками в пределах районов их проживания.
В 1932-1936 гг. волна раскулачивания заметно снизилась. Общее число ликвидированных в эти годы хозяйств не превышало 100 тыс. В сумме эти цифры достигают 1100 тыс. хозяйств с населением в 5-6 млн. чел. (4-5 % общей массы крестьянских хозяйств), что намного больше числа кулацких хозяйств на осень 1929 г. (2,5-3 %). Более трети раскулаченных, или 2140 тыс. чел. были депортированы в 1930-1933 гг.» .
Кампания массового раскулачивания, охватив вслед за основными зерновыми районами, шедшими в авангарде колхозного движения, остальные местности страны, стала мощным катализатором и без того «бешеных» темпов коллективизации. «Не прошло и месяца после выхода постановления от 30 января 1930 г., как уровень коллективизации по стране в целом поднялся с 32,5 до 56 %, а по Российской Федерации с 34,7 до 57,6 %. Еще более «впечатляющий» рывок совершили Сибирь, Нижегородский край и Московская область, у которых процент коллективизированных хозяйств за тот же промежуток времени подскочил в 2 и более раза» .
Дикая вакханалия насилия не могла не вызывать в крестьянской массе ответных мер отпора, в том числе отпора с оружием в руках. «По данным ОГПУ за январь-апрель 1930 г. произошло 6117 выступлений, насчитывавших 1755 тыс. участников. При этом в Центрально-Черноземной области крестьянские волнения охватили более 1000 населенных пунктов, на Средней и Нижней Волге – 801, в Московской области – 459, в Сибири – свыше 200» .
Крестьяне выступали не только против насильственной коллективизации и раскулачивания, других беззаконий, творимых в деревне, но и против огульного закрытия и осквернения церквей и мечетей, ареста и преследования священнослужителей, закрытия базаров и т.п. Наряду с активными формами протеста в еще больших масштабах крестьянство прибегало к пассивному сопротивлению «революции сверху» (отказы от выполнения хлебозаготовок, массовый убой скота, невыходы на колхозную работу или работа «спустя рукава»).
Отмечая все это, не следует впадать в крайность, переоценивая массовость и особенно силу крестьянского протеста той поры, как это делают некоторые историки, утверждающие, что весной 1930 г. страна не только оказалась на грани гражданской войны, но и что эта война фактически развернулась. Представляется, что не так уж далеки были от истины те деятели финансово–промышленных кругов российской эмиграции, которые предупреждали, что «не нужно гипнотизировать себя надеждой на активизм крестьян» и отмечали, что «у крестьян нет собственных сил для того, чтобы сбросить Советскую власть, а наоборот они выявляют необычайную способность переносить все натиски большевиков».

3.3. Завершение «революции сверху». Ее итоги и последствия

В годы второй пятилетки государство, действуя, главным образом, с позиции силы, но в то же время, как уже отмечалось, не отказываясь и от мелких уступок мужику, продолжало осуществлять сталинскую «революцию сверху».
«Коллективизация завершилась к концу второй пятилетки. В 243,7 тыс. колхозов было вовлечено почти 94 % оставшихся к тому времени в деревне хозяйств, но 72,3 % к общей численности существовавших летом 1929 г., т.е. перед развертыванием сплошной коллективизации, 25,6 млн. крестьянских дворов в стране» .
В деревне возник и стал господствующим совершенно иной, чем прежде, новый тип хозяйства. Формально он значился особой разновидностью кооперативного хозяйства, материальной основой которого являлась кооперативно–колхозная форма собственности на основные средства производства, за исключением собственности на землю, остававшейся государственной (считавшейся общенародной), но переданной и закрепленной за колхозами в бесплатное и бессрочное пользование. Фактически же этот тип хозяйства являлся полугосударственным. На колхозный строй, становившийся неотъемлемой частью советского общества на новом этапе его развития, были распространены принципы хозяйствования, которые были характерны для государственного сектора (жесткая централизация, директивность, плановость, значительный удельный вес уравнительных тенденций в распределении материальных и духовных благ и т.д.).
Важным рычагом, с помощью которого сложился колхозный строй, его своеобразной повивальной бабкой стали чрезвычайные партийные органы – политические отделы при МТС и совхозах (политотделы), созданные по решению январского (1933 г.) Пленума ЦК ВКП(б).
Строились они в целях оказания помощи колхозам на сложном и многотрудном этапе их организационно–хозяйственного укрепления. Политотделы были наделены необычайно широкими и разнообразными полномочиями – от подбора, расстановки и фильтрации кадров, организации сугубо хозяйственных кампаний (сева, уборки и т.п.) до руководства политико-просветительской работой и даже осуществления карательных функций.
В частности, в течение 1933 г. они провели повальную «чистку» колхозов, особенно их управленческого аппарата и деревенских партийных организаций. Из колхозов, находившихся в зонах деятельности 1028 МТС 24 краев, областей и республик, были исключены как «классово-чуждые» или просто непригодные: 36,8 % работников бухгалтерии, 33,5 – механиков, 30,6 – агрономов и 27,7 % бригадиров тракторных бригад.
Политотдельцы обеспечивали выполнение плана колхозами, контролировали выдачу оплаты на трудодни, организовывали соревнование, выявляли «вредителей». Они делали все, чтобы колхозы стали такими, какими они бы. нужны партии и государству для выполнения разнообразных директив и обязательств. В конце 1934 г. политотделы при МТС были упразднены (в совхозах они сохранялись) и слиты с райкомами партии как выполнившие свои задачи.
Преобразование мелкого крестьянского хозяйства в крупное коллективное, позволило перевести сельскохозяйственное производство на плановые начала его регулирования управления. Государство, таким образом, обрело возможное детально устанавливать не только объем и другие параметры сельскохозяйственного производства, но и, главным образом, размеры ежегодных ему поставок продукции этого производства, гарантирующих получение почти половины собираемого в стране урожая с правом полного и бесконтрольного распоряжения ею.
Такая система взаимоотношений колхозов с государство означала преимущественно внеэкономический характер принуждения сельского работника к труду, вследствие чего тот утрачивал заинтересованность в подъеме хозяйства своей артели.
Юридически это принуждение было подкреплено осуществленной в конце 1932 – начале 1933 г. паспортизацией населения страны. В сельской местности паспорта выдавались только в совхозах и на территориях, объявленных «режимными» (приграничные зоны, столичные города с прилегающими к ним районами, крупные промышленные центры и оборонные объекты).
Колхозники могли получить паспорт только при перемене места жительства, но фактически эта процедура была обставлена множеством ограничений. Закрытым постановлением СНК СССР от 19 февраля 1934 г. устанавливалось, что в паспортизированных местностях предприятия могли принимать на работу колхозников, которые ушли в отход без договора с хозорганами, лишь при наличии у этих колхозников паспортов, полученных по прежнему месту жительства, и справки из правления колхоза о его согласии на отход колхозника.
Складывалась командно–бюрократическая система управления колхозами, становившаяся одним из факторов замедленного развития сельского хозяйства, его отставания от потребностей страны и бегства крестьян от земли, запустения деревень.
Установление колхозного строя означало качественно новый рубеж не только в жизни отечественной деревни, но и страны в целом. Две однородные по характеру формы собственности – государственная и колхозно-кооперативная – стали всеохватывающими в обществе. Не менее существенно изменился и его социально-политический облик.
Завершилась полоса промежуточного, переходного состояния. Советское общество стало биполярным: на одном полюсе формировалось новое социально-классовое образование в лице партийно-государственной бюрократии, от лица общества распоряжающейся государственной и колхозно-кооперативной собственностью, а на другом – одинаково лишенные основных средств производства наемные рабочие города и деревни.
В последнее время в отечественной литературе преобладающими стали негативные оценки коллективизации. Спору нет, в истории отечественной деревни это едва ли не самая трагическая страница. Но признание этого не дает оснований отрицать или замалчивать другое: коллективизация обеспечила форсированную перекачку средств из сельского хозяйства в промышленность, высвобождение для индустриализации страны 15-20 млн. человек, она позволила во второй половине 30-х годов постепенно стабилизировать положение в аграрном секторе отечественной экономики, повысить производительность труда в сельском хозяйстве
«Если в канун «революции сверху» в стране производилось ежегодно 72-73 млн. т. зерна, более 5 млн. т мяса, свыше 30 млн. т молока, то в конце 30-х – начале 40-х годов наше сельское хозяйство давало 75-80 млн. т зерна, 4-5 млн. т мяса и 70 млн. т молока. Но если к концу нэпа эту продукцию производили 50–55 млн. крестьян-единоличников, то в предвоенные годы – 30-35 млн. колхозников и рабочих совхозов, т.е. на треть работников меньше» .
«Сопоставляя высокую цену, заплаченную народами СССР за совершенный в преддверии второй мировой войны индустриальный рывок, с ценой, которой им, в противном случае, пришлось бы расплачиваться за военно-техническую и экономическую отсталость страны, – справедливо считает современный исследователь истории создания военно–промышленного комплекса СССР Н. Симонов, – данные жертвы и лишения не приходится считать ни напрасными, ни чрезмерными» .
Думается, что в этой высокой цене не напрасной, хотя и безмерно тяжкой, была доля, пришедшаяся на коллективизированную отечественную деревню.

Заключение

Таким образом, обобщая все вышеизложенное, можно сделать следующие выводы.
«Сплошная коллективизация», или, по довольно точному определению И.В. Сталина, «революция сверху», поскольку «была произведена сверху, по инициативе государственной власти» – одно из самых трагических событий отечественной истории после Октября 1917 г., имевшее самые пагубные последствия для крестьянства и сельского хозяйства страны.
Корни проблем и трудностей современного сельского хозяйства уходят в 1929–1933 гг., когда осуществлялись «аграрные преобразования», которые даже с точки зрения марксизма, можно назвать разве что псевдосоциалистическими. Завершающий рубеж «революции сверху» приходится на 1932–1933 гг., когда было объявлено о завершении «в основном» сплошной коллективизации и в полной мере определились социально-экономические итоги и разрушительные последствия этого «социалистического» эксперимента, по существу одной из наиболее преступных акций сталинской эпохи.
Курс на сплошную коллективизацию, лишь обозначенный в решениях XV съезда ВКП(б), был взят в конце 1929 г. (ноябрьский пленум ЦК ВКП(б), выступления Сталина 3 ноября и 27 декабря), а затем закреплен и конкретизирован в постановлениях ЦК ВКП(б) от 5 и 30 января 1930 г. и ряда последующих. Созданная в годы нэпа разветвленная и многообразная сеть кооперативов, была окончательно ликвидирована, началось безудержное форсирование коллективизации на основе насилия и массовых репрессий, фактически в единственной форме – сельскохозяйственной артели, причем как «переходной к коммуне формы колхоза».
К концу февраля 1930 г., согласно сводкам земельных органов, было коллективизировано 56% крестьянских хозяйств в целом по СССР и около 60% в РСФСР. Крестьянство ответило на это массовыми протестами, вплоть до вооруженных выступлений. В закрытом письме ЦК ВКП(б) от 2 апреля 1930 г. «О задачах колхозного движения в связи с борьбой с искривлениями партийной линии» ситуация оценивалась следующим образом: «Поступившие в феврале месяце в Центральный Комитет сведения о массовых выступлениях крестьян в ЦЧО, на Украине, в Казахстане, Сибири, Московской области вскрыли положение, которое нельзя назвать иначе как угрожающим. Если бы не были тогда немедленно приняты меры против искривлений партлинии, мы имели бы теперь широкую волну повстанческих крестьянских выступлений, добрая половина наших «низовых» работников была бы перебита крестьянами, был бы сорван сев, было бы подорвано колхозное строительство и было бы поставлено под угрозу наше внутреннее и внешнее положение» . По существу речь шла не об угрозе, а о начале крестьянской войны против насильственной коллективизации, против партии и Советской власти.
«Революция сверху» привела к гибели миллионов кормильцев огромной страны. По самым скромным подсчетам ее жертвами стали не менее 10 млн. крестьян, что подтвердил и Сталин в ответе на вопрос Черчилля. Колоссальный урон сельскому хозяйству, деревне нанесла политика так называемого раскулачивания. А. Н. Яковлев, возглавляющий комиссию по реабилитации репрессированных в годы сталинского режима, охарактеризовал эту акцию как «самое чудовищное преступление, когда сотни тысяч крестьянских семей изгонялись из деревень, не понимая, за что им выпала такая судьба, погибель от власти, которую они сами установили» . «Искореняли,– считает А.И. Солженицын,– сотни самых трудолюбивых, распорядливых, смышленных крестьян, тех, кто и несли в себе остойчивость русской нации» .
В результате коллективизации прекратило существование традиционное русское крестьянское хозяйство, носители которого были либо истреблены, либо деградировали. Утраченные трудовые ресурсы не восполнены до сих пор и, по-видимому, не будут восполнены никогда. Новая форма советского сельского хозяйства очень быстро стала экономически убыточной, но зато полностью зависимой от государства.
«Великий перелом» стал катастрофой для миллионов семей. Страна понесла невосполнимые экономические потери, обесценивавшие все успехи индустриализации и промышленного строительства начала 1930-х годов.
Прямым следствием коллективизации стал невиданный голодомор 1932-1933 гг. Сталинская коллективизация, механизм и последствия которой до сих пор не получили должного историко-правового осмысления, стала Своеобразным завершением революционного процесса 1917 г.
Сплошная коллективизация поставила точку на политике лавирования в отношении деревни, уничтожив крестьянина не только как самостоятельного сельхозпроизводителя, но и как независимую политическую силу.
Крестьянство ушло в историю, но это как раз то прошлое, которое очень мощно влияет (чтобы не сказать «давит») на настоящее – через культуру, через тип личности и социальную психологию людей. Поэтому его уход в историю не был уходом из истории. Историкам и другим исследователям общества еще работать и работать над комплексом проблем крестьянства и его роли в российской истории.

Список использованной литературы

1. Агальков В.С., Миняева И.М. История Отечества. – М.: Альфа-М, ИНФРА-М, 2004. – 544 с.
2. Верт Н. История Советского государства. 1900-1991. – М.: ИНФРА-М, «Весь Мир», 1999. – 544 с.
3. История России. – 2-е изд., перераб. и доп./А.С. Орлов, В.А. Георгиев, Н.Г. Георгиева, Т.А. Сивохина. – М.: ТК Велби, Изд-во Проспект, 2004. – 520 с.
4. История России IХ-ХХ вв./Под ред. Г.А. Амона, Н.П. Ионичева. – М.: ИНФРА-М, 2006. – 816 с.
5. История России. В 2-х томах. Т. 2. С начала ХIХ в. До начала ХХI/Под ред. А.Н. Сахарова. – М.: ООО «Издательство АСТ», ЗАО НПП «Ермак», ООО «Издательство Астрель», 2003. – 862 с., ил.
6. Новейшая история Отечества. ХХ век. В 2-х томах. Т. 2//Под ред. А.Ф Киселева, Э.М. Щагина. – М.: ВЛАДОС, 1999. – 448 с.
7. Александров К. Второе крепостное право//История. – 2005. – №19. – С. 6-17; 2005. – № 20. – С. 24-31; 2005. – №21. – С. 26-35.
8. Безнин М.А., Димони Т.М. Аграрный строй России в 1930-1980-х годах (новый подход)//Вопросы истории. – 2005. – №7. – С. 23-44.
9. Зеленин И.Е. Коллективизация и единоличник (1933-первая половина 1935 г.)//Отечественная история. – 1993. – №3.
10. Зеленин И.Е. Крестьянство и власть в СССР после «революции сверху»//Вопросы истории. – 1996. – №7.
11. Зеленин И.Е. Кульминация «большого террора» в деревне. Зигзаги аграрной политики (1937-1938 гг.)//Отечественная история. – 2004. – №1. – С. 175-180.
12. Зеленин И.Е. «Революция сверху»: завершение и трагические последствия//Вопросы истории. – 1994. – №10. – С. 28-42.
13. Кабанов В.В. Пути и бездорожье аграрного развития России в ХХ веке//Вопросы истории. – 1993. – №2.
14. Кирьянова Е.А. Коллективизация центра России (1929-1937 гг.)//Отечественная история. – 2006. – №5. – С. 74-83.
15. Ковалев Д.В. Политическая дискриминация крестьянства в нэповской России//Вопросы истории. – 2007. – №5. – С. 139-143.
16. Кондрашин В.В. Голод 1932-1933 годов в деревнях Поволжья//Вопросы истории. – 1991. – №6.
17. Левин М. Российские крестьяне и советская власть. Исследование коллективизации//Отечественная история. – 1994. – №4-5. – С.48-78.
18. Телицын В.Л. «Новая экономическая политика: взгляд из Русского зарубежья»//Вопросы истории. – 2000. – №8.





Подобные готовые работы:

Коллективизация.Ошибки и достижения

Менеджмент , как искусство постановки и достижения цели

Менеджмент, как искусство постановки и достижения цели

Менеджмент как искуство постановки и достижения цели

Разработка стратегии достижения конкурентных преимуществ

Пути достижения сбалансированности бюджета субъекта Российской

Исследование системы целей организации и условий их достижения

Экономическая безопасность России: состояние и проблемы ее достижения

Методы достижения целей денежно-кредитной политики

Профессиональное самосовершенствование как основной путь достижения педагогического мастерства

Уголовная политика России: основные направления, достижения, проблемы

Пути достижения сбалансированности бюджета поселения и повышения его устойчивости

Бюджетирование как способ управления подразделениями компании для достижения стратегических целей

Создание стратегических альянсов как способ достижения устойчивых конкурентных преимуществ

Пути достижения сбалансированности бюджета городского округа и повышения его устойчивости